«Виктор Лобко.Жизнь на гранях эпох». Глава 2. «ИНСТИТУТ».

«Виктор Лобко.Жизнь на гранях эпох». Глава 2. «ИНСТИТУТ».

«Петербургский формат» продолжает публикацию одной из книг, связанных с общественно-политическими фигурами Санкт-Петербурга.

Публикация от 29 августа 2017 года Новые главки из книги «Виктор Лобко. Жизнь на гранях эпох» издательства Митра, вышедшей в 2017 году.

Газета «Смена» № 147 (11111). Воскресенье, 24 июня 1962 г. Коллаж

Газета «Смена» № 147 (11111). Воскресенье, 24 июня 1962 г. Коллаж

В ЛЕНИНГРАД
В школе я учился вполне прилично. В аттестате у меня оказалось четыре четверки, остальные пятерки. Старшая сестра уже окончила техникум и работала, младший брат еще учился в школе. И поэтому отец, который был очень строгим и конкретным, сказал:
«Сын, ты способен учиться, и поэтому должен поступать в институт. Ты обязан поступить. Вот куда, в какой — твое дело. Что выберешь — пусть будет по-твоему. Билет железнодорожный, я тебе выпишу». Тогда был такой порядок, что каждый железнодорожник имел право раз в год получить бесплатный билет в любую точку Советского Союза. И куда ехать? Я жил в железнодорожной среде, и практику мы проходили на железной дороге. И общее понимание этой сферы у меня было. Из Барановичей ходил прямой поезд в Ленинград. Это был мой выбор. Отец дал билет: «Поезжай». Документы я послал по почте. Очень оперативно пришел вызов, что документы получены, вопросов нет, приезжайте на экзамен.
Я поехал в Ленинград, где у меня не было никого. Не только родных и близких, друзей и товарищей, но и просто знакомых. Но я приехал, что интересно, в знакомый мне город. Вышел с поезда на Варшавском вокзале и смотрю: вот он Обводный канал, а вот он Измайловский проспект. И там впереди виднеется шпиль Адмиралтейства.
Дело в том, что тогда, в школе, нам старались давать знания о своем Отечестве, школа вела переписку с учреждениями культуры в Ленинграде, в том числе с Эрмитажем, с Кировским театром. У нас не было Интернета и цветных фотографий. Но мы получали в большом количестве черно-белые фотографии видов города и его достопримечательностей с описанием и рассказами. По этим материалам я уже знал Ленинград может быть лучше, чем некоторые коренные жители. И поэтому я запросто сел на трамвай «двоечку» от Варшавского вокзала и поехал до Сенной площади.
Газета «Ленинградская правда» № 160 (14411). 10 июля 1962 г. Коллаж

Газета «Ленинградская правда» № 160 (14411). 10 июля 1962 г. Коллаж

ЛИИЖТ
У меня был картонный чемодан. Я вышел на Сенной площади — тогда Площади Мира, прошел по Московскому проспекту до дома 9 и зашел в «Храм науки». И был потрясен: мраморная лестница, своды. Но в то время никакой охраны не было. Я зашел в растерянности, не понимая, что меня ждет. Захожу туда — а там пусто, никого. Было уже часов семь вечера, а приемная комиссия работала до 17 часов.
И вдруг по этой лестнице спускается подтянутый седовласый мужчина в красивом костюме цвета морской волны. Он посмотрел на меня:
— Что, молодой человек, Вы тут делаете?
— Так поступать приехал.
— Так поздно-то уже!
— Поезд только что пришел.
— Да? А что, после школы сразу? А как школу закончил?
— Вот у меня четыре четверки.
— А остальные пятерки что ли?
— Да.
— Ну, пойдем со мной.
А это был заместитель декана строительного факультета.
Услышав, что у мальчика только четыре четверки, а остальные пятерки, он привел меня к себе в кабинет и завел разговор. Узнал, что я подал заявление на механический факультет — хотел стать инженером-механиком и заниматься локомотивами. И говорит: «Что ты идешь на механический факультет, ты же всю жизнь будешь с мазутом возиться. Давай к нам, на строительный факультет. Строительство — это же основа всего, это же работа на свежем воздухе, на солнышке». Честно говоря, мне было в то время трудно сообразить, что такое хорошо, а что такое плохо. И когда вдруг из ниоткуда появился человек, который воспринял меня как родного, я был готов на все.
— Ты где остановился?
— Да нигде.
— Я тебе сейчас напишу записку, поедешь в общежитие на Максима Горькова (сейчас Кронверкский проспект), дом 7. Там в первый день не будет особых удобств, но матрас и подушку тебе дадут. А завтра приезжай в приемную комиссию строительного факультета, я документы сам переложу. А это был Михаил Михайлович Яцына, очень уважаемая личность в нашем институте. Он прошел войну, потом стал преподавателем, был очень заботливым человеком. Всем студентам — как отец родной. Все к нему приходили за советом. Даже девчонки приходили по личным вопросам, мол, я его люблю, а он меня не любит. И он рассказывал, что нужно делать, чтобы любовь была взаимной.
На протяжении всей моей учебы в институте Михаил Михайлович приглядывал за мной. Даже когда я решил жениться, с ним советовался.
Как только мы начали учиться, нас буквально через несколько дней отправили «на картошку». И это очень правильно. У нас на курсе собрались ребята со всех концов страны и мы только-только познакомились во время сдачи экзаменов. И тут нас всех в колхоз везут, в Тихвинский район. За месяц мы там все подружились, познакомились, сблизились. Мы стали единым коллективом. Потом нам было легко ходить на занятия.
Еще со школы я был общественным активистом. И председателем пионерского отряда и дружины школы. Мне только-только исполнилось 17 лет. И меня избрали комиссаром во время этого похода «на картошку», как самого молодого. Мне надо было улаживать все отношения с работодателем, чтобы нам дали необходимый инвентарь, чтобы были хоть какие-то условия бытовые, чтобы матрасы были наполнены не соломой, а сеном. Но там стала и любовь появляться, и конфликты стали появляться. И кто должен с этим разбираться? Комиссар.
Нас разместили не в одной деревне, а в трех. И вот мне говорят, что в другой деревне ребята подрались из-за девчонки. И мне надо было поехать разбираться. И я поехал верхом на лошади. Было уже темно. Еду, лошадь идет: «Чап-чап-чап» по болоту. Приехал, подружил — поехал обратно. Вот работа комиссара. И потом мои навыки работы в колхозе в детстве тоже пригодились. Потому что, когда местный житель запил немножко и не появился, чтобы вспахать борозды, чтобы картошку собирать, я взялся за плуг. Потому что уже знал, как это делается.
И поработав там, мы вернулись учиться. У нас группа была очень хорошая, и курс был очень хороший. И даже Михаил Михайлович Яцына говорил, да, вот это — настоящий, дружный коллектив. А потом я стал секретарем комитета комсомола нашего факультета, тоже, как самый молодой.
СТУДЕНЧЕСТВО

В полночь на квартире директора Елисеевского гастронома раздается телефонный звонок. Подвыпивший мужской голос:

— Это квартира директора Елисеевского гастронома? Скажите, пожалуйста, во сколько гастроном открывается?

— В восемь часов утра.

— Спасибо.

Три часа ночи. Звонок. Совершенно пьяный голос:

— Скажите, пожалуйста, во сколько гастроном открывается?

— Мужчина, я же Вам уже сказал, в восемь часов утра. Сейчас

три часа ночи, дайте мне поспать!

Шесть часов утра. Звонок. Тот же самый вопрос, но уже совершенно заплетающимся языком.

— Мужчина, Вам что, выпить нечего?

— Ик, есть!

— Вам закусить нечем?

— Ик, есть!

— Так что же Вам тогда надо?!!

— Выпустите меня отсюда, пожалуйста…

Это самая замечательная пора. Здоров, крепок, много желаний, интересов, каждый день что-то узнаешь. Четыре года я жил в общежитии и было очень непросто. Отец сказал, что сможет мне помогать, присылая 15 рублей в месяц. Есть хотелось, а не на что было. В общежитие кому-то картошку родители присылают, комуто тушенку. Мы очень дружно жили, готовили на общей кухне общие блюда. Но были времена, когда приходилось поесть 100 грамм конфет «кавказских» за 15 копеек и запить водой. Тем не менее, каждый раз после стипендии мы ходили в ресторан, в наш любимый — Метрополь, который и сейчас располагается на Садовой улице рядом с пересечением с Невским проспектом. Там всегда было хорошее пиво и вкусные пельмени.
Очень интересно было даже в том же общежитии. У нас не было проблем, что кто-то должен за нас убирать. На этаже было 14 комнат. В каждой комнате жили по 4 человека. И каждая комната по неделе дежурила. Надо было намывать, убирать все и полы натирать. Очень интересное занятие: натирать мастикой паркетный пол. Щетки надеваешь на ноги и вперед!
Все было хотя и бедненько, но очень чистенько. Пожить в таких условиях, и не только в материальных, но и в моральных — это очень полезно для человека. Это нужно для того, чтобы лучше понимать жизнь. Потому что студент, живущий дома с папой и мамой, никогда не познает этих «удовольствий».
Первую вводную лекцию нам читал профессор, доктор технических наук, Александр Яблонский. Тот самый, который написал учебник по теоретической механике. По нему учились студенты всех технических ВУЗов Советского Союза. Это был очень интеллигентный человек, очень такой типичный ленинградец. Мне запомнились его слова: «Вас пригласили сюда не для того, чтобы дать вам знаний, которых вам хватит на всю оставшуюся жизнь. Вас пригласили сюда для того, чтобы научить учиться». И он был абсолютно прав. Сейчас на восьмом десятке могу подтвердить, что всю жизнь пришлось учиться. Кроме того, что он говорил умные вещи, он был очень своеобразным человеком. Дело в том, что на кафедре был еще один профессор, доктор технических наук — профессор Нарейко. Два великих ученых были в постоянном творческом конфликте. Этот конфликт приводил к тому, что если студент пришел сдавать экзамен по учебнику Яблонского профессору Нарейко или по конспектам Нарейко профессору Яблонскому — двойка «обеспечена».
Теоретическая механика состоит из трех частей: статика, кинематика и динамика. Я статику сдал на пять баллов, кинематику — на пять баллов, а динамику пришел сдавать Яблонскому. А тот поручил меня своему ассистенту. Я все ответил, дополнительные вопросы ответил. А ассистент говорит Яблонскому:
— Мы закончили.
— Как он ответил?
— Хорошо.
— Ну, вот «хорошо» и ставь.
Было понятно, что если будешь доказывать, что на пять сдал, а не на четыре, тебе тут же докажут, что ты и на двойку не тянешь. Одна из моих трех четверок в дипломе — по теоретической механике.
Первым проректором был Амелин Степан Васильевич — специалист по устройству железнодорожных путей. С одной стороны, этот предмет — основа в изучении железнодорожного транспорта, но с другой — очень пресная и скучная дисциплина. Этот профессор читал лекции по путевому хозяйству. Но он это делал так, что мы могли записать каждое слово его лекции. Все было абсолютно понятно. И все было интересно.
Сафонов Николай Николаевич преподавал высшую математику. Он очень сильно был похож на артиста Евгения Леонова. Просто копия его. А лекции читал у нас на потоке — в аудитории на 150 человек. Он входил в аудиторию. В левой руке у него был потертый кожаный портфель, днище которого было прогнуто. Там лежала мраморная пепельница. Он шел немного вприпрыжку, правую руку поднимал вверх и таким вот французским проносом кричал: «Студенчеству салют!». И вся аудитория вскакивала с криками: «Ура!». Так начинались лекции по высшей математике. Это настолько мощный психологический прием, который разгружал мозги, расслаблял организм, снимал напряжение, и ты готов был слушать сложнейшие выкладки всех этих математических формул, теорем, аксиом и так далее. Но этого было мало. Когда публика начинала уставать, он рисовал мелом на доске поверхность неровными линиями, отходил в сторонку и говорил: «А, не правда ли художественно? Девочки, да если бы одна из вас надела такую шляпку, да завтра бы весь Невский в таких шляпках ходил!». Опять расслабление, отвлечение. И опять готовность изучать синусы и косинусы. Это очень сложная наука, но эти приемы позволяли сосредоточиться. Он переживал на экзаменах больше, чем студенты сами за себя. Он не завышал оценки, но хотел, чтобы студенты раскрыли все свои возможности и знали этот предмет по-настоящему.
Был еще профессор Гордеев, который преподавал у нас геодезию на первом курсе, а на пятом — аэрофотосъемку. Он был инвалид войны, у него была покалечена рука, покалечена нога, и вся грудь была в орденах. Половину потока в 150 человек знал по имени и отчеству. Был такой эпизод. Со мной сидел мой приятель. А он где-то загулял накануне вечером, и ему было тяжело. И вдруг этот профессор говорит: «Анатолий Семенович, ну что Вы мучаетесь, ну отвлекитесь, сходите, там, в буфете на первом этаже холодненькое пивко продают». А другому студенту, который был комендантом в общежитии и мог свободно ходить на лекции на пятом курсе, говорит: «Николай Иванович, что же Вы ко мне на лекции не ходите?». «Юрий Александрович, — отвечал он, — но я же уже на пятом курсе». «Ну так я же у вас на пятом курсе и читаю лекции».
Эти люди не отрабатывали, они вкладывали в голову знания, отношение к жизни.
В ЛГУ время от времени поднималась студенческая буза, акции протестов, манифестации. В 1963 году в Большом Университете случилось что-то подобное. По тем временам это было что-то невероятное. А я уже в то время общался как комсомольский секретарь с деканом по работе Дьяковым Константином Николаевичем. И я его спросил, что там такое случилось? Он, не отрывая глаз от того, что делал: «Слушай, Виктор. Этим унивеситетчикам, да столько бы курсовых проектов как вам — вся дурь из головы бы вышла. А так поначитались всяких глупых книжек, вот и бузят».
Я не знаю такого случая, чтобы в нашем техническом и очень сложном ВУЗе можно было ничего не учить, на лекции не ходить и сдать успешно экзамен. И шпаргалки мы делали. У нас были «гармошки». Девочки шили карманы на юбках и прятали шпаргалки туда. Парни засовывали по карманам. Считаю, что готовить шпаргалки — это очень полезное дело, потому что ты не сможешь ее написать, если не понимаешь предмета. И изложение письменно того, что прочитал устно, это и есть — закрепление предмета в памяти. Но были и анекдотические случаи, и разоблачения тех, кто шпаргалками пользовался. Особенно этим славился преподаватель высшей математики Русанов. Он, когда раздавал всем билеты, садился, открывал газету и посередине, на сгибе, вырывал дырочку. Это было иезуитское испытание. Никогда не знаешь — он газету читает или в дырочку смотрит, как ты там списываешь.
У меня была забавная история со сдачей английского языка. На втором курсе — в 1963 году были сформированы две группы студентов для подготовки зарубеж. Что имелось в виду, я тогда не знал. Одна — англоговорящая группа, в которую вошло 3 студента из 9 тысяч. И вторая испаноговорящая — тоже 3 студента. В англоговорящей группе оказался я. Нас учили очень старательно. Практически вся кафедра иностранных языков работала, используя все современные приборы, лингафонный кабинет и так далее. Мы занимались 4 дня в неделю. Начинали с того, что нам сказали: «Все, что вы учили в школе — забудьте». И мы занимались бытовым языком. Через пол тора года к нам приехала группа студентов из Шотландии. Помню, стоим коридоре, и вдруг меня как обожгло или ледяной водой окатило: я стою среди этих англичан и мы разговариваем. Никаких переводчиков. Они меня понимают, а я — их. Но в 1964 году Никиту Хрущева сняли с должности. Не знаю, какая тут связь, но эти группы были сразу же распущены. Мне было очень обидно. А государственный экзамен нужно было сдавать все равно, но после 4 курса. Мне не хотелось ходить на занятия со своей группой, где изучали технические термины и тексты. С учетом того, что я был активным комсомольцем, я тоже имел право свободного посещения занятий.
Пришло время экзамена. Сидит комиссия из пяти преподавателей, в том числе из тех, которые два года назад меня учили. Беру билет и понимаю, что я сразу не могу прочитать текст с технической терминологией. Я мог взять словарь и перевести, но мне было лень. Я подошел к столу государственной комиссии и на очень неплохом английском языке сказал: «Вы знаете, не хочу отвечать на этот билет, потому что без словаря не могу, а со словарем мне не хочется». Они улыбнулись, сказали: «Ну что ж, английский Вы знаете неплохо. Но есть правило. Если Вы откажетесь отвечать по билету, мы вынуждены будем Вам снизить балл». Таким образом, у меня появилась вторая четверка в дипломе.
В приложении к диплому значилось 72 оценки. Там у меня было три четверки. Третью я получил по теории машин и механизмов.
Я был очень прилежный студент. Но не безгрешный. Иногда слишком долго не готовился к предстоящей сессии. Мы ходили в кино, театр, отправлялись в поездки. А потом смотришь — надо сдавать зачеты и получать допуски на экзамены. А у нас были очень сложные курсовые проекты. Каждый курсовой — фактически дипломный. Два, а то и три чертежа с пояснительной запиской. В том числе по теории машин и механизмов мне надо было рассчитать редуктор. Времени уже не оставалось. В таких случаях применялся «дралоскоп». Вынималась из окна одна рама, ставилась на спинки двух стульев, снизу тумбочка, на которой располагалась настольная лампа. На стекло клался чужой чертеж. Сверху — чистый лист ватмана.
Чертеж перерисовывался: шестеренки и приводы. А расчет производился добросовестно. Но я не знал, что преподаватель элементарно с помощью циркуля определял, содрал ты чертеж или сам его рассчитал. У меня по расчетам и описаниям все было правильно. И чертеж был чистенький-чистенький, аккуратненький. Может быть, это и вызвало подозрения, потому что при самостоятельном расчете обычно приходится что-то подтирать резинкой. Вот смотрит преподаватель, а там число N — соотношение шестеренок разных размеров — не совпадает.
— Содрали?
— Да, — признаюсь я, стыдливо опустив глаза.
— Ну сделали Вы это очень аккуратно. Это просто произведение искусства.
Взял этот чертеж, скомкал и выбросил под стол. Вот так я и получил третью четверку в дипломе.

История ресторана «Метрополь» начинается с небольшого заведения ресторатора Немчинского, открытого в здании, построенном неизвестным архитектором в конце XVIII века и после перестроенном в стиле классицизма Адрианом Робеном в стиле классицизма в 1847 году.

Изначально заведение было именовано «Гостиный двор» по названию торговых рядов.

Сегодня в ресторане «Метрополь» можно попробовать множество разных блюд, таких как красная икра на льду, крабовая лазанья, щи похмельные, тунец со спаржей и луковым конфитюром, бефстроганов с пюре и вешенками и многие другие. А в пабе можно насладиться авторскими сортами бельгийского пива с изысканными закусками.


СТИПЕНДИЯ И СТУДОТРЯДЫ
Обычная стипендия была 29 рублей. А повышенная — 50 рублей. Начиная со второго курса, я все время получал повышенную стипендию. Тогда я мог себе позволить не только жить, но и купить и пальто, и ботинки. Друзьям моим, у которых не было родственников, я немного помогал. Но всегда приходилось подрабатывать: то на кафедре, то даже грузчиком.
ЛИИЖТ был одним из инициаторов движения студенческих стройотрядов. И поэтому он занимал ведущую роль в сводном отряде Октябрьского района. Это ЛИИЖТ, это ЛИАП, ВоенМех, Корабелка. Делался сводный отряд, и мы вместе выезжали на всесоюзные стройки. И лозунги писали. На вагоне, в котором мы ехали на целину, был огромный транспарант: «Два ЛИИЖТовца с лопатой заменяют экскаватор». Мы занимались строительством, обустройством населенных пунктов на целине, которая осваивалась. Строили жилые дома, детские сады, учреждения культуры.
Я был на таких стройках дважды: один раз в Кокчетавской области, а второй раз в Павлодарской области Казахстана. По тому же принципу, что я был самым молодым, я опять там был комиссаром. А в обязанности комиссара, помимо нормальной обстановки в коллективе, входила еще работа с местным населением. Мы готовили концерты своими силами: кто-то на гитаре играл, кто-то стихи читал. Это было здорово и интересно.
Мы все сделали, получили деньги, по тем временам невероятные. Примерно по 500 рублей. Мы даже позволили себе лететь в Ленинград самолетом из Омска. По тем временам это была роскошь. Мы летели на первом пассажирском реактивном самолете, который появился на планете Земля. Это был ТУ–104.
Когда я вернулся с целины, узнал, что мой школьный друг поступил в ЛИИЖТ. У него была только мама, и особой поддержки не было, поэтому я ему купил зимнюю одежду, костюм и рубашку.
Средняя зарплата в СССР 1962-1967 гг.

Средняя зарплата в СССР 1962-1967 гг.

ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА
Мы успевали не только учиться, но и ходить в театры, в кинотеатры, на концерты. Часто бывали в кинотеатре «Великан», где сейчас находится Мюзик-холл, он был кинотеатром премьерного показа. И мы первыми смотрели киноленты. А в общежитии каждую субботу мы организовывали и проводили какое-нибудь мероприятие в актовом зале. Это мог быть КВН, или спортивное выступление, или вольная борьба. Вот идет вольная борьба. И шуточки из зала раздаются: «А ты его пощекочи подмышкой, а ты его за ушко укуси…». Все хохочут, аплодируют, получают удовольствие. Закончилось, вручили призы, перерыв и дальше танцы.
Пол в вестибюле был уложен плиткой, далее шли несколько ступеней, и затем небольшая площадка — она была как пьедестал. Там у нас функционировал эстрадный оркестр на 15–18 инструментов. И рояль, и саксофон, и трубы, и гитары, и ударные. И всегда были танцы. В то время модными были чарльстон и твист, которые хорошо было танцевать на керамическом полу. К нам приходили на вечера девочки из других институтов. Мой приятель женился на студентке из института имени Герцена, ну и рассказывал, как ему хорошо теперь. Я его попросил: «Валентин, познакомь меня с хорошей девчонкой». Он сказал, что Галку — свою жену — попросит. Однажды у нас были очередные танцы. А я уже был секретарем комитета комсомола, мне было не до танцев, надо было все организовать и обеспечить. Все в разгаре, а я в заботах. Мой друг мне говорит: «Ты чего?! Там такие девчонки к нам пришли!». Девчонки приходили, а гардероба не было. Поэтому они расходились по комнатам своих друзей и там оставляли верхнюю одежду. И вот шесть девчонок в нашей комнате оставили одежду. Спускаюсь вниз, а они стоят на мраморных ступеньках, полукругом так. И я опять Галке говорю, мол, ну ты меня познакомь с девчонкой-то. Она, говорит: «Так выбирай». Я так смотрю. А одна из них такая яркая, красивая, платье потрясающее василькового цвета, вставочка беленькая, стройная такая. Я говорю Галке: «Знаешь, по-моему, я выбрал». Подхожу к ней: «Разрешите пригласить на вальс». И мы с ней начали танцевать.
9 июля 2016 года исполнилось ровно 50 лет, как мы поженились с Ольгой Константиновной. Вот так мы с ней и танцуем уже более полувека.
СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ СТУДЕНТА
Когда мы поженились, выяснилось, что жить-то нам негде. В общежитии нельзя. Мама Ольги Константиновны жила в Сиверском. Мама, как и ее отец были коренными ленинградцами. Отец к этому времени уже умер. Они пережили блокаду Ленинграда с первого до последнего дня. Теща, а я ее всегда искренне называл мамой, потом рассказывала моим сыновьям о войне, о блокаде. «Ну что там рассказывать, утром встала, кипятку попила, корку хлеба взяла и — пешком с Васильевского острова на Выборгскую сторону на завод точить снаряды. Когда смена закончилась, оттуда возвращаюсь пешком. Кипятку попьешь и на крышу лезешь — зажигалки сбрасывать». Я говорил: «Мам, ну Вы так рассказываете, как-то обыденно все. Ну, хоть немножко расскажите, как это геройски было». Она: «Вить, да какой героизм, мы просто выживали. Мы просто решили, что не сдадимся и все». Все это даром не прошло и сказалось на здоровье. Им было предложено переехать жить загород. И они сначала были в Вырице, потом в Сиверском. А когда моя жена появилась на свет на радостях Победы в 1945 году, им сказали, мол, вы что, хотите загубить ребенка? У вас же под полом вода хлюпает. И они начали строить в Сиверском дом. По тем временам это считался нормальный типовой бревенчатый дом, но отец так и не успел его достроить. А когда я появился в качестве жениха, а потом и мужа, мне много приходилось там доделывать, благоустраивать.
Но Сиверский располагался довольно далеко от города, и мы снимали комнату на Троицком поле в Невском районе Ленинграда. Более неустроенного места в городе не было. Трудно добираться до института на автобусе №4. И снимали мы комнату в 9 метров. Но как мы были счастливы! Мы думали, что если бы это была наша комната, мы были бы самыми счастливыми людьми на планете. К нам еще приходили гости — и много гостей — и даже некоторые оставались ночевать. И тогда мы для гостей стелили одеяло на полу. Я был лучшим студентом на строительном факультете, и было принято решение, что по одному студенту с каждого факультета будут защищать свои дипломные работы в управлении Октябрьской железной дороги. Председателем комиссии был Владимир Васильевич Чубаров, начальник ОЖД с 1967 по 1977 год. Вышел я защищать диплом. Комиссия проходила в актовом зале управления. Тему дипломной работы мне придумал профессор Жинкин Георгий Николаевич, он был моим научным руководителем. И тему придумал такую заковыристую, что я ее помню до сих пор. «Исследование возможностей применения и применение теории матричных игр и стратегических решений для определения оптимальной структуры парка машин и механизмов строительной организации».
Когда я зачитал название работы, меня тут же переспросили:
«Простите как-как? Повторите еще раз». Доклад сделал. «Есть ли у кого вопросы к студенту Лобко?». Тишина в зале. «Нет вопросов?». «Нет» — все сказали дружно. И пять баллов мне было обеспечено.
На последнем ряду сидела Оля, с очень-очень большим животом. И она не одна переживала за мою защиту. Ожидалось появление на свет Константина. Это мне придавало с одной стороны больше стимула, а с другой стороны — больше ответственности.
Мы вышли с Олей, зашли в Катькин садик, сели на скамеечку. И такое состояние у меня наступило — полной опустошенности. Вот ты столько лет стремился к этой цели — стать дипломированным специалистом, столько перенес и перетерпел. Что случилось? Все. Очень долго сидели, молча, не понимая, что с нами происходит. Потом встали, зашли в Елисеевский гастроном, купили бутылочку «Муската белого камня» и отпраздновали уже дома в той маленькой девятиметровой комнатке на Троицком поле.

История Елисеевского гастронома.

Есть легенда, согласно которой в рождественский вечер 1812 года Петр Елисеев, крепостной садовник графа Шереметьева, внес угощение для гостей — свежую землянику. Изумленный граф спросил, как отблагодарить талантливого садовника за такое чудо. Петр не растерялся и попросил вольную. Граф сдержал слово, дал вольную Елисееву с женой и сто рублей подъемных — по тем временам огромные деньги. Оказалось, что бывший крепостной обладал не только талантом садовника, но и незаурядной коммерческой жилкой. Петр Елисеев прославился на весь Петербург, благодаря умению удивить самых требовательных покупателей. Так началась великая история знаменитого магазина купцов Елисеевых.

Спустя несколько десятилетий потомки Петра открыли в Петербурге Торговый дом — центр управления всей деятельностью братства Елисеевых. С момента постройки и по сей день магазин сочетает в себе многогранную концепцию — это не только гастроном, но также рестораны, театр и парадная гостиная для торжественных приемов.

Дом торгового товарищества «Братья Елисеевы» был построен в 1902 году по проекту архитектора Гавриила Барановского. Здание в стиле модерн выделяется на фоне классической архитектуры Невского проспекта своей роскошной отделкой, витражами и скульптурами на фасаде. Роскошное убранство магазина призвано было подчеркнуть процветание товарищества и привлечь заинтересованных покупателей. Внутренне оформление торговых залов тоже подчинено законам модерна: изобилие, блеск, отказ от строгих форм в пользу плавных линий и украшение даже функциональных предметов интерьера деталями, напоминающими растительные орнаменты. Здесь — великолепие дворцов российских императоров с их позолотой, антикварной мебелью и потолочными светильниками.

Елисеевский магазин во все времена считался самым богатым по выбору продуктов в городе.


НАЧАЛО ТРУДОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Я пошел работать в Ленгипротранс по инициативе профессора Жинкина, который хотел, чтобы через 3 года я поступил к нему в аспирантуру. Я знал, но тогда еще не думал, насколько бессмысленный шаг идти в проектный институт для человека, который не работал на производстве. Таких как я там много, поэтому и проблем много. Таким там делать нечего. Потому что теоретические знания хороши тогда, когда ты можешь их сопоставить с практикой. И поэтому я, конечно же, работал там старательно, но счастья не знал.
Когда наметилось рождение сына, нас попросили из нашей 9-ти метровой комнаты на Троицком поле. Помыкавшись, мы вынуждены были поехать в Сиверский. И вот я, живя в Сиверском, работал в Ленгипротрансе. Это было непросто. Тогда же даже электричек еще не было. Паровоз таскал пригородный поезд. Но было и преимущество: если опоздал на станцию до отправления поезда, можно было его догнать. Но еще и от дома до вокзала надо было добраться, а там пять километров. Ходил дымящий, гремящий, неуклюжий внутренний автобус, венгерский Икарус. По ровной дороге он еще ехал. Но там по дороге был серьезный овраг. «Икарус» должен был в овраг заехать и из оврага выехать. Летом еще ничего, но как только начинался снегопад, автобус из оврага уже выбраться не мог. Поэтому мы доезжали до оврага, потом все выходили из автобуса, и толкали его в горку. Бывало, это занимало немало времени.
Подъем в 5 утра. А вечером, пока доберешься, уже ночь. А когда родился сынок, появилось еще одно занятие. Удобств нет, а рядом даже колодца не было. Для того, чтобы помыть ребенка вечером, а потом еще рубашки и пеленки перестирать, каждый вечер мне надо было принести из детского санатория «Березка», где была котельная, не менее 14 ведер воды. Правда, было преимущество в том, что можно было набрать сразу теплую воду. Но она же не легче, чем холодная. Хотя и нести надо было не очень далеко — метров триста. Однажды, не помню, какой это был заход: пятый или десятый — осень, темно, слякоть, после работы, уставший, несу я эти два ведра, подхожу к калитке. И вдруг подскользнулся и упал лицом в грязь, а вода эта на меня вылилась. Встал, утерся, слез не было, но подумал: «Боже, да за что все это?!». И пошел опять назад. Потому что все равно надо было принести не меньше 14 ведер воды.
Да и тот уровень зарплаты, который был, он не позволял достойно жить. Мы не могли себе позволить масло и покупали маргарин. А ребеночку — немножко масла. Поэтому я поехал в министерство транспортного строительства, в главное управление кадров. Я вел себя очень корректно. Попросил и объяснил: не могу, ну не могу. И меня перевели работать мастером в Севзапдорстрой, который строил полосы и сооружения в аэропорту Пулково. Меня отправили в одно из управлений, которое вело реконструкцию Сиверского военного аэродрома. Там строились рулежные дорожки для военной авиации, капониры — укрытия для самолетов. При этом приходилось строить и сопутствующие объекты. Где-то мостик маленький, где-то водопропускную трубу. И все это делалось, в том числе, зимой. Котлован вырыт, выходные, а водичка подтекает. Если воду не откачивать, то все зальет, замерзнет, и потом что делать — одному богу известно. При этом я понимал, что пьяные люди и работники — это плохо. Но как я ждал, пока появится хоть один работяга, который будет выпивший. И я обязательно ему скажу очень ласково: «Петя ты не прав, конечно же, но знаешь, давай сделаем так. Я тебя до работы допустить не могу. Но, чтобы прогул не ставить, сейчас иди, приводи себя в порядок, но в выходные ты будешь дежурить у насоса». Этому нигде ни в каком институте не учили.
Или закрытие нарядов. Производительность труда была нижайшая, а надо было набрать объем работ, чтобы заплатить работягам. Помню, тогда 90 рублей — нормально. Я тогда не знал, что нельзя приписывать. И приписывал безбожно. Уборка снега с территории — я писал столько снега, сколько не выпадает во всей России. Но 90 рублей рабочие получали. И относились ко мне по-доброму, по-хорошему.

 

Сиверский (фин. Siiverska) — посёлок городского типа в Гатчинском районе Ленинградской области. Административный центр Сиверского городского поселения. Посёлок расположен в центральной части района на автодороге Р40(41К-003). Расстояние до административного центра района, города Гатчина — 25 км, до центральной части Санкт-Петербурга — 70 км. Через посёлок протекает река Оредеж. В 1857 году на железной дороге Санкт-Петербург — Варшава открылась станция Сиверская.

Газета «Вечерний Ленинград», № 138 (6606). Четверг, 15 июня 1967 года. Коллаж

Газета «Вечерний Ленинград», № 138 (6606). Четверг, 15 июня 1967 года. Коллаж

Продолжение следует…

Книга «Виктор Лобко. Жизнь на гранях эпох» записана, обработана и составлена по его эксклюзивным рассказам журналистом Александрой Медведевой. Известной также выпущенной в 2009 году книгой «Пять лет с Валентиной Матвиенко».

В рассказах Лобко, которого называли «серым кардиналом Смольного» наполненных юмором и простыми бытовыми моментами мы увидим молодого Бориса Николаевича Ельцина конца 70-х годов, Валентину Ивановну Матвиенко начала комсомольской деятельности, Евгения Максимовича Примакова с оторванным рукавом пиджака в толпе на митинге в Баку, Леонида Ильича Брежнева здорового и полного сил. Мы видим как Ленинград превращается в Санкт-Петербург, а СССР — в Россию. Мы наблюдаем за тем, как рушилось и как восстанавливалось целое государство, как строили защитные сооружения города от наводнений и какими были первыми предвестники «майданов». Мы узнаем, как развивалась система РЖД в 90-ые годы. Мы видим Правительство периода правления Матвиенко и ее состав в неформальном виде: Александра Вахмистрова, Аллу Манилову, Михаила Осеевского и многих других. Мы узнаем основы кадрового управления государственной машины и некоторые нюансы избирательных кампаний.

Заказать книгу с доставкой можно на сайте издательства «Митра» по ссылке